Про другие розетки ничего объяснить не смог. Рис. 43. Следы самовозгорания на электро- и радиорозетке. Следующий день — 18 февраля — также начался с возгорания розеток. Они загорались целый день, электрик ничего ни понять, ни сделать не смог. Отключили электропитание квартиры, но загорания продолжались. К вечеру стали гореть обои по углам комнат, загорелись рулон туалетной бумаги, полотенце на кухне. Вову на ночь увезли на другую квартиру, но загорелось и там. 21 февраля до моего прихода в основном было тихо. Но при мне горело дважды. Оба раза я тушил сам — когда руками, когда подвернувшейся под руку тряпкой.

Рис. 44. Это самовозгорание в углу комнаты автор тушил собственными руками. В тот день, 23 февраля, при мне загоралось около дюжины раз и несколько раз во время работы съёмочной группы Я, естественно, внимательно следил за Вовой, запоминал места, где он бывал. Но загорания определённо не следовали по маршрутам его передвижении. Особенно запомнился один случай. Почти все собрались в спальне, где вдруг запахло палёной шерстью — искали огонь. Я вышел в коридор. Туда же вышел и оператор с телекамерой, втянув предварительно носом воздух. Сразу же бросился на кухню с криком «Горит!». Следом побежали остальные.

Его возможности и знания значительно шире. Уходя, я предложил попробовать вступить в контакт с феноменом: стуком, голосом, перепиской — как получится. Кто бы или что бы «это» ни было (даже если это был бы сам Вова, думал тогда я), «ему» следовало дать занятие, которое отвлекло бы «его» от этих безобразий. Так и произошло. После нескольких возгораний началась переписка с Вовой. «Он» писал печатными буквами, подручными средствами: простым и цветным карандашами, шариковой авторучкой, подпись — «Апапыня». Появилась записка с завёрнутым в неё ключом от гардероба: «пить остаться апапыня». То же повторилось через 15 минут: «в шкафу апапыня».

Потом часть записок сгорела. Затем пошли надписи на стенах: «я не могу передать что машина сломана иначе он меня отлупит» (машина для предполагаемой поездки была неисправна); «если вы мне не верите то у вас всё сгорит». И перед сном: «не думайте что я вам лгу вам будет очень плохо». Наутро 24 февраля исчезли все вчерашние записки, одна из них сгорела на кухне возле мойки. Больше в тот день огня не было. Но зато появилось очень много записок с настоятельными требованиями поехать в деревню. Все записки уничтожались огнём. Кроме одной: «в деревню надо ехать вместе с винокуровым апапыня». Мне сказали, что Апапыня, видимо, разрешил сохранить эту записку для передачи её мне.

Поставили тарелку макарон и стакан воды. Макароны исчезли, воды осталось полстакана. И опять записка: «спасибо за воду и макароны хочу молока апапыня». Поставили стакан молока, вскоре молоко исчезло. И ещё записка: «извените меня пожалуйста я ещё хочу тёплых макарон и мяска если можно апапыня». Через некоторое время кусок мяса был откушен, макароны исчезли, рядом записка: «спасибо». 25 февраля с утра и до четырёх часов дня опять возгорания и записки. Решили задобрить Апапыню тарелкой макарон с мясом. Не тронул, зато рядом нашли записку: «мне это надоело». Спросили, что надо. В ответ: «хочу толчёной картошки свежего молока и мяса».

» Это было в 19.00. Стали ждать ответ. С Вовы я, естественно, не спускал глаз. Несколько раз подходили к столу — пусто. В 19.25 нашли под столом ответ: «я вам полностью доверяю и поэтому я прошу постереч вову и его маму в деревне апапыня». В 19.30 я запиской спросил Апапыню, будет ли он хорошо вести себя в квартире, если я поеду в деревню? Вскоре на обоях в коридоре нашли ответ: «да хорошо». А в 19.56 в коридоре же в полстены на обоях карандашом: «винокуров мне нравится». Я невольно вспомнил Зинаиду Прокопьевну из-под города Николаева. В записке она была названа «тёткой Зиной». Правда, мне чёрт в племянники пока не набивался, называл по фамилии, а не «дядя Игорь».

Вовиной мамы оказалась на полу, да чудесная меховая шапка корреспондента — в раковине ванной комнаты: там из перевёрнутой вниз дном шапки, как из переполняемой кастрюли, потоками стекала холодная вода. Шапку первым обнаружил я, закрыл кран холодной воды и сообщил о случившемся владельцу шапки. Все искренне переживали. Я попытался разрядить обстановку, сказал, что это второй такой случай, первый из мне известных произошёл со мной. Это было несколько лет тому назад, причём в одной из раковин оказалась моя зимняя шапка, в другой — мой зимний ботинок. Я говорил и чувствовал, что даже если бы соврал, что и моё зимнее пальто оказалось в ванне с водой (чего не было — того не было), то и это не послужило бы утешением…

Помимо чисто бытовых трудностей (неисправная машина, скользкая долгая зимняя дорога и пр.), было какое-то почти неуловимое ощущение, что кому-то очень нужно, чтобы квартира хоть на время опустела. Чувствовалась как бы чья-то воля, чьё-то почти непреодолимое желание… И вот это-то и было более всего подозрительно. И тут, в процессе этого обсуждения, пришла записка (было уже около десяти часов вечера). Она гласила: «Рискните только когда вы съездиете то я уйду». Именно тогда мы твёрдо решили не ехать. С тех пор больше записок вообще не было. Но зато, как и было обещано, возобновились возгорания.

Однажды поток воды из горящего шкафа вылился прямо в присутствии милицейского работника. А первого апреля (интересная дата) в коридоре на полу водными струйками было выписано: «апапыня».