Правда, со времен Возрождения, когда возник этот герой, он претерпел уже множество изменений. Вот и молодой певец Вертинский мыслил его как альтер эго поэтической души, не понимаемой сытой буржуазной публикой, неким отверженным духа посреди пира пошлости. Но в концертах Вертинский всегда следовал старинной традиции – костюм его Пьеро состоял, как полагалось в веках, из белоснежной атласной куртки свободного покроя, белой шапочки и конечно же белого шелкового плаща. Зрители, особо зрительницы, были в восторге от такой элегантности. Александра Николаевича даже прозвали «белым романтиком». Вот только зрители ХХ века и не подозревали, что в те времена, когда возник грустный Пьеро, белый цвет считался цветом несчастья, даже траурные одежды были белыми.

Публика встретила и черного поэта с восторгом. Любовь не убьешь цветом. Но сам Вертинский – романтическая душа, трепетная натура – вернулся после концерта в мрачнейшем расположении духа. Что такое – он и сам не понимал. Но мир мерещился в черном свете… На другой день грянула революция – та самая, Октябрьская, которую потом будут весь век отмечать почему-то в ноябре. И действительно, весь мир еще долго будет пребывать в черном свете, а несчастья сыпаться как из рога изобилия… Другой пример случайного предсказания – литературный вечер современной поэзии и прозы в Ленинграде 25 февраля 1925 года.

Но ведь один поэт пишет другому поэту. А у них, поэтов, свои взаимоотношения со смертью – они с ней всегда на «ты». Но дальше идет что-то невообразимое: Всего верней свинец душе крылатой Небесные откроет рубежи, Иль хриплый ужас лапою косматой Из сердца, как из губки, выжмет жизнь. Ну а это каково? Мало того что в первом четверостишии Ахматова практически прямо сказала, что смерть поэта – не его рук дело: ему не дано умереть собственной смертью, значит, ее принесет кто-то извне. Недаром до сих пор не умолкают споры о том, сам ли поэт повесился в ленинградской гостинице «Англетер», или ему помогли люди из органов.

Скорее всего, она просто хотела сказать, что для российского поэта и смерть трагична, как вся жизнь. Но вышло по-иному. Ее описание хрипа в петле абсолютно предвосхитило смерть Сергея Есенина. И ведь стихотворение это было написано еще за 10 месяцев до трагедии в «Англетере»! И уж совершенно поразителен случай невольного пророчества, произошедший с Борисом Пастернаком и Мариной Цветаевой. Вот как рассказал об этом Константин Паустовский, великий писатель земли русской и чрезвычайно интуитивный человек. В начале войны в день, когда Цветаева собиралась в эвакуацию из Москвы в Елабугу, к ней, чтобы помочь в сборах, пришел молодой тогда еще поэт Борис Пастернак.

» Каков же был потом ужас Пастернака, когда ему рассказали, что именно на его хваленой веревке Цветаева и повесилась, не пережив тягот и унижения… Вот вам и случайные слова, случайные поступки!